Unpopular political essays

Непериодический журнал

Чрезвычайный пленум «тайного правительства»
vladeemeer
Результат беседы с онлайн-изданием "Пражский телеграф" по вопросам глобального управления.

http://ptel.cz/2017/06/chrezvychajnyj-plenum-tajnogo-pravitelstva/

Недремлющий Брегет
vladeemeer
Любопытный артефакт в Национальном музее Шотландии в Эдинбурге.
Абрахам - Луи Брегет cмастерил этот хронометр примерно в 1790. Затем, во время парижского похода русской армии в 1814 г. (после разгрома Наполеона) он был подарен доктору Джеймсу Вилье
 -  личному врачу Александра I.

Хронометр безупречно отсчитал ещё одиннадцать лет жизни российского императора.




Шахматы с острова Льюис
vladeemeer
Эти шахматные фигурки, вырезанные из моржовой кости в XII веке - один из самых знаменитых экспонатов в Музее Шотландии. Правда, там только 11 фигур, остальные 82 отобрала метрополия  - в коллекцию Британского музея. Найдены на островае Льюис Гебридского архипелага только в 1831 году.

Предположительно, шахматы  сделаны в норвежском Трондхайме и появились на островах во время норманнской колонизации (норманны в свою очередь, познакомились с игрой на Сицилии - см. ниже) - в 8-11 веках северные гости из Норвегии и Дании смешалист с местными гэллами) и высоко ценились в гэльской (кельтской) культуре. В поэме XII века, написанной в честь короля Ангуса (также называвшегося The King of Lewis ...? - 1293), жившего на острове Айлей (Внутренние Гебриды) есть такие строки, описывающие наследство Ангуса от своего отца Дональда:

"...Тебе оставляет он свой замок,
свой рыцаркий нагрудник,
свой тонкий и длинный меч
и  коричневые шахматные фигуры из  кости..."

Шахматы в шотландских сказках

Есть такая старая шотландская сказка «Даэрмейд и вепрь». В ней отец по очереди играет в шахматы со своими сыновьями (аналогия с Ангусом и Дональдом), но постоянно проигрывает из-за подсказок родственников-недоброжелателей…
Здесь я цитирую перевод из тоненькой книжки «Серебряная волынка. Шотландские сказки», изданной в Москве  в 1959 году.

«…Фин предложил своему сыну Фергюсу сыграть в шахматы. Они стали играть и вот Фину оставалось сделать всего один ход, чтобы выиграть. Даэрмейд (племянник Фина), скрытый ветвями рябины, следил за игрой, и только он один видел, какой ход нужно сделать Фергюсу. Он сорвал ягоду и бросил ее в одну из фигур. Фергюс тут же понял, как ему нужно ходить, и выиграл. Тогда Фин предложил сыграть своему второму сыну, Оссиану. Снова были расставлены фигуры. Теперь Фин играл ещё хитрее, и , как прошлый раз, ему оставалось сделать всего один ход, чтобы выиграть. Но Даэрмейд снова сорвал ягоду и бросил в одну из фигур. И снова Фин проиграл….»

Путешествие шахмат и этимология фигур

Как известно, шахматы пришли в раннее Средневековье Европы из арабского мира. Первые шахматные фигуры IX века найдены в Нишапуре (Иран) и сейчас находятся в Метрополитен Музее искусств в Нью-Йорке. Шахматы начали завоевывать популярность в Европе с середины XI до середины XIII века. Это историческое время относительно мирного сосуществования исламской и христианских цивилизаций. Юг Испании, Юг Италии, Сицилия были важными интеркультурными центрами, распространяющими шахматную игру по всей Европы, вплоть до Скандинавии. Достаточно правдоподобно, что в Скандинавию шахматы попали именно с Сицилии, после норманнского завоевания острова в середине XI века.

Название фигур пришло в европейский язык из арабского, но с различными метаморфозами. Например, арабское слово ruch превратилось в rochus и позже в rook (ладья). Или прямые переводы на латинский: персидское слово shach - в rex (король) и, позже, в king. Некоторые названия фигур в русском языке ближе к персидским первоисточникам, чем английские. Так «ферзь» это персидский советник короля «farzin» и арабский «визирь» (vizier). В английском это просто королева – queen. Советники по своей профессии должны много думать, поэтому в наборе Lewis chess pieces фигурки с рукой, прислоненной к щеке (head-in-hand pose, жест задумчивости) – это ферзи, или те самые королевы.

Некоторые искусствоведы видят здесь религиозные мотивы. Задумавшаяся Дева Мария у подножия креста (популярнейший сюжет в европейской средневековой живописи, например картины Рафаэля в самом начале XVI для умбрийских церквей и частных часовен). Но это, скорее искусственное притяжение шахмат к религии. На большинстве картин Дева Мария все же находится в религиозном экстазе, а не в глубокой задумчивости.

Как слон стал священником


Эволюция шахматной фигуры слон (elephant) в священника (bishop) все ещё до конца не исследована. Это европейская инновация в шахматных фигурах, появившееся в XII веке. Учитывая роль духовенства в средневековой Европе, все выглядит логичным. Шахматный набор должен отражать все господствующие классы и без священников, конечно, было не обойтись. Но примечательно, что сегодняшнее разделение верхушки слона на две половины (как в стандартном современном наборе гроссмейстерских шахмат), скорее всего, не головной убор священника, а силуэт двух всадников, сидящих на слоне. В Индии на боевых слонах (шахматы – всегда битва) сидело два всадника. Интересная версия, которую отстаивает ряд европейских исследователей.

Шахматы и сепаратизм


Шахматные фигуры древности оказались предметом политических споров настоящего. Шотландский сепаратизм начал распространяться в сферы культуры. Линда Фабиани министр Шотландии по делам Европы, внешним отношениям и культуре, заручившись поддержкой шотландских ученых, выразила недовольство тем, что только 11 фигур находятся Шотландском национальном музее, а 82 отправлены в Британский музей в Лондоне. Ее коллега из Лондона  назвала эти претензии большой глупостью. Споры пока затихли, но могут активизироваться вместе с очередным приступом кельтского самосознания. Политические силы во главе с Шотландской национальной партией  намечают очередной референдум на  конец  2018 – первую половину 2019 года.

Ниже любительские фотографии, а полную детализацию можно рассмотреть на сайте музея по этой ссылке.


What foreign policy for France in 2017?
vladeemeer
Игровой ролик от ECFR.
Внешнеполитичеcкие проекции пяти наиболее вероятных кандидатов в президенты Франции менее, чем за две минуты. Трое представленных кандидатов (М. Ле Пен, Ф. Фийон, Ж-Л. Меленшон) выступают за более тесные связи с Россией и ограничение связей с НАТО.

Постмодернистская критика: отечественный вариант
Photo
vladeemeer
Во время подготовки выступления на конференции в Саратове и соответствующей статьи «Постмодернизм и внешнеполитическое сознание» прочитал прекрасное эссе одного из лучших ныне здравствующих отечественных искусствоведов Михаила Юрьевича Германа. Работа написана в середине 1990-х., в несколько другой политической и культурной атмосфере. Это чувствуется и дает повод ещё раз перебрать события последних десяти лет, пересмотреть трудные вопросы соотношения государства/политических режимов и искусства в России. Великолепный язык, мягкая логика, множество метафор и реминисценций, особенно чувствуется любовь автора к столь близкой ему Франции,  дают все основания разделить  эссе с читателями этой странички.

Первоисточник: Герман М. Ю. Постмодернистская критика: отечественный вариант // Вопросы искусствознания. 1994. № 1. С.101-110

Тень стала господином, а господин  тенью.
Ганс-Христиан Андерсен

Прежде чем говорить о нашей постмодернистской критике, небеспо­лезно задуматься: насколько корректен термин «постмодернизм» по отношению к отечественному искусству. Наши арт-критики, к сожалению, почти забыли о том, что постмо­дернизм — явление не только и, возможно, не столько культуры, сколько определенной ступени цивилизации. Цивилизации, в которой для людей книги, фильмы, картины — не эскапада, не способ решения мучительных проблем бытия, как было, есть и, надо полагать, будет в России, а одна из радостей жизни.

Постмодернистские интеллектуальные излишества в сытых и сво­бодных странах — одно, а в нашей стране — совершенно другое и по­тому редко естественны. Разумеется, утверждать, что постмодернизм — мироощущение, свойственное только живущим в достатке людям, значило бы вульга­ризировать проблему. Нищий художник, мыслитель, ведущий жизнь клошара, так же способны исповедовать постмодернистские идеи, как и вполне обеспеченный интеллектуал. Но они живут в мире, тради­ции, свободы и цивилизованность которого создают принципиально иную, чем у нас, иерархию материальных и духовных ценностей (при этом какая-то часть именно духовных ценностей может быть и поте­ряна). Так что вряд ли то, что называют постмодернизмом у нас, вполне тождественно постмодернизму западному. Я бы предпочел, го­воря о российском искусстве, употреблять этот термин лишь сугубо конвенционально.

В самом деле.
Если западный постмодернизм отказывается воспринимать историю искусства хронологически и видит ее как единый «воображаемый му­зей» (Мальро) или как «картинный зал души» (Гессе), то наше искус­ство продолжает мучительно выяснять отношения с прошлым, ревизо­вать или переосмысливать минувшее. Западный постмодернизм подпи­сал мир с классическим искусством во имя свободной манипуляции его ценностями без малого полвека назад (упомянутое сочинение Мальро было опубликовано в 1947 году1). Наша же, условно говоря, постмо­дернистская культура все еще не в силах освободиться от политиче­ских страстей и занята не столько художественной компиляцией, сколько политической же «бесконечной игрой цитат (un jeu de citations infini2. И лихорадочно спешит вписаться в европейскую ху­дожественную жизнь или, на худой конец, в то, что можно было бы назвать «большой транснациональной тусовкой».
Политизированность и напряженная нравственность, издревле при­сущие нашей культуре, никуда не делись, и декларируемая нынешни­ми художниками аполитичность — тоже политическая позиция.
Марсель Пруст — явление для России вряд ли возможное. Равно как и колесо Дюшана с его бытованием лишь в культурной, но вовсе не политической среде. Русский же авангард (начиная с общественных акций отечественных «футуристов») всегда имел политическую или социально-нравственную направленность. Да и рафинированный пас­сеизм декаданса тоже не был лишен политической позиции: ведь даже спор Бенуа со Стасовым не оставался просто художественным спором.

Революционная ангажированность авангарда, его вполне большеви­стская нетерпимость, его трагический конец, как и вся дальнейшая судьба нашей культуры в тоталитарную и посттоталитарную пору, на долгие годы определили неотрывность искусства от политики.
А бурная жизнь культуры диссидентской и развитие свободной (но порабощенной борьбой за свободу) мысли на фоне катастрофического падения цивилизации и утраты остатков демократии сделали нашу об­щественную ситуацию вполне уникальной.

При любой разрухе и даже терроре может развиваться (а в России особенно — есть грустная традиция) культура. Но постмодернизм — дитя цивилизованного мира и освобожденного сознания. Он требует опыта автономии искусства, опыта, который во Франции был начат импрессионистами еще в конце 60-х годов минувшего века. Давно за­мечено, что в пору, когда русские художники видели освобождение и новаторство в новом содержании («бунт четырнадцати»), для европей­цев эта свобода заключалась в открытии новых форм. А спустя полве­ка наш блистательный классический авангард был, как никогда, по­литизирован, и русский поиск новых формальных структур был жест­ко вписан в политическую ситуацию и общественную борьбу. Все менее свободным становилось и сознание зрителей. Если в прежних историко-культурных ситуациях роль зрителя была сравни­тельно пассивной, то в ситуации, которая у нас называется постмодер­низмом, она становится определяющей. А уж зритель российский по­литизирован еще глубже, чем художник, поскольку склонен даже в чисто пластической новации видеть политическую дерзость (что верно часто, но все же не всегда). И может ли профессионал, имеющий известный опыт и известные представления об истории искусствознания и художественной критики, всерьез полагать, что наши нынешние художественные забавы и есть тот самый постмодернизм, который давно и мирно живет на Западе еще со времен Дюшана?
Боюсь, это нечто совершенно иное. Некое смешение еще неодухотворенной свободы, страсти все и сра­зу узнать с лихорадочными поисками сенсации, с желанием быть угодным загранице; смешение доморощенной философии с рабской стилизацией, комплексов и самоуверенности. Это случайные успехи у случайных заморских галеристов, это тьма непереваренной информа­ции — словом, действительно драматическая ситуация, когда вместо надменной постмодернистской продуманной эклектики, вместо про­хладной и взвешенной мистификации, обычной для западной практи­ки, наш суетный соотечественник все валит в одну кучу, надеясь: «Может, повезет?»

Речь не об отдельных художниках, среди которых есть и очень хо­рошие, и очень плохие. Речь об атмосфере, иными словами, о том, к чему особенно чувствительна арт-критика и что в значительной мере создает она сама.«Разорванный Орфей» может восприниматься как культурологиче­ский миф или как брутальная истина. Но в любом случае эта фило­софская метафора вряд ли соприкасается с нашей художественной практикой. Слишком много социально-нравственных страданий и не­востребованных порывов в российской культурной ситуации. К тому же постмодернизм — явление отнюдь не тотальное даже за границей. У нас же — тем более.

Наша критика, однако, внезапно засуетилась, испугавшись отста­лости своей от западного художественного процесса. И, боясь опоз­дать, стала поспешно демонстрировать готовность работать «по-ново­му» (до боли знакомо, не правда ли?). Но на каком материале? Загра­ничный уже «артикулирован» и «отрефлексирован» за границей же. О соотечественниках писать подобным образом интереснее в том случае, если они за границей замечены и — любимое выражение нынешней арт-критики — «вписаны в контекст». Стало быть, самый привлека­тельный объект — русский художник, имеющий успех на Западе. Хорошо известно, насколько случайным может быть этот успех — куда чаще, нежели закономерным. (И заметим в скобках: высока ли цена критику, идущему вслед за успехом?)

Ореолы подлинных — и не очень — мучеников режима, неожидан­ная удача у опытного маршана, эффектная мистификация дилетанта, увлекшая поклонников «загадочной русской души», — все это принес­ло известность художникам, далеко не всегда по-настоящему значи­тельным. Более того, уже давно немало наших мастеров, получивших за границей признание действительно благодаря смелости и таланту, работают в русле найденных, отработанных приемов, боясь потерять покупателя. Но наша критика, увы, решительно переориентировалась с качества на степень успеха, точнее, превратила их в синонимы. Не припомню, чтобы в последние годы кто-нибудь писал, скажем, о Каба­кове иначе, чем апологетически, хотя его спад и самоповторяемость бросаются в глаза. Равно как и не встречал статей о не признанных, но значительных талантах. Профетическая функция критики атрофи­рована.
Высокая критика предугадывает, постмодернистская — покор­ствует.
Большинство адептов постмодернистской арт-критики убеждены: в тоталитарные, застойные и прочие скверные времена художественной критики у нас вообще не было. Была зависимая, конъюнктурная псев­докритика. И даже то, что отличалось некоторой смелостью, стало нынче (а, в сущности, и всегда было) безнадежно старомодным. Все, написанное (независимо от качества текста и глубины мысли) вне по­стмодернистского кода, сейчас едва ли принимается всерьез.
Похоже, те, кто размышляет подобным образом, плохо помнят Канта или решительно с ним не согласны, предпочитая категоричность в духе «Краткого курса*: равноправие антиномических суждений от­вергается с порога, и тирания постмодернистской методы преследует инакомыслие с помощью надменного отторжения.
Протестовать против постмодернистской критики столь же нелепо, как против самого постмодернизма: в том или ином варианте они у нас существуют. «К чему бесплодно спорить с веком?». К тому же во всем этом немало интересного и талантливого, и наша профессиональ­ная обязанность считаться с реальностью и анализировать ее.
Однако же любой фанатизм — дело скверное. Будь он уныл, как минувший, или игрив, как нынешний. Тем более что именно этот фанатизм мешает исследовать в комп­лексе наше художество, мешает анализировать с равной долей серьез­ности самые разные явления культуры и выяснить, наконец, «что та­кое художественная культура нашей страны, нашего столетия»3.

Из постмодернистской системы мышления оценка изначально иск­лючена, интерпретация превалирует над художеством. И критик, при­нимающий условия постмодернистской игры, сознательно отказывает­ся от статуса независимого аналитика, представляющего интересы зри­теля; его суждения становятся функцией самого произведения. В послереволюционные годы (особенно в Одессе) была в ходу тор­говля не товарами, а просто накладными: из рук в руки переходили мнимости, но люди реально богатели. По-моему, похоже, хотя я менее всего имею в виду богатство материальное, — просто репутации нажи­ваются на фантомах, рождающихся, чудится, только из слов. Возникло устойчивое убеждение, что та тенденция художественно­го процесса, которую у нас с завидным упорством все же называют постмодернизмом, может быть анализируема исключительно новыми средствами. Новыми — это значит прежде всего нормативными, уни­фицированными, с использованием специфического набора терминов и, по мере возможности, без всякой индивидуальной интонации. Так сказать, новое искусство требует нового критического инструментария. Адекватного предмету исследования.

Не хочу отрицать, но позволю себе усомниться.
Прежде всего искусство постмодернизма (более точен, по-моему, если касаться явлений значительных, термин Вл. Адмони «высокий модернизм») вполне индивидуально. Узнаваем Кифер, узнаваем и Бойс, даже в самых намеренно деперсонализированных произведениях и акциях. Кроме того (что чрезвычайно важно), общекультурные кор­ни постмодернизма являют собой произведения высочайшего художе­ственного уровня.

Рискну назвать в этой связи имя Дж. Дос Пассоса, который одним из первых, еще в начале 30-х, создал сложнейшую ли­тературно-документальную, перенасыщенную тонко сплетенными на­борами цитат, почти осязаемую словесную ткань, где газетная хрони­ка, песни, популярные стишки, «потоки сознания» соединялись в изы­сканные и драматичные текстовые коллажи, скомпонованные с почти традиционной прозой. Именно такого рода сравнения небесполезны для дифференциации подлинных ценностей постмодернизма от мни­мых.

Далее. Старый спор о делимости или неделимости нашего ремесла на историю искусства и критику все же, надо полагать, лишен смысла. Критик, беспомощный в истории, не способен увидеть слагаемые со­временного искусства, его корневую систему, временной контекст, не способен даже различить «пластическую цитату». Историк искусства, отлученный от художественного процесса, теряет точку отсчета, связь с современным ему движением мысли. Все это — уже аксиома. Кто нынче усомнится в том, что история искусства допускает пло­дотворное сосуществование разных методологий: анализы, скажем, ре­нессансного искусства, сделанные Вельфлином и Панофским, — драго­ценны каждый по-своему. Эссеистический блеск работ Павла Мурато­ва не исключал редкой точности глубокого анализа (в его книге о Сезанне). Вентури продемонстрировал виртуозное сочетание метафоры и тончайшей аналитики. Но когда дело доходит до постмодернизма, новая стилистика и но­вая методология почитаются обязательными. Критика, априорно допу­скающая в искусстве и разнообразие, и агрессивный эклектизм, под­чиняется диковинным законам интеллектуальной казармы. Но ведь ес­ли искусство — процесс стихийный, то критика создается трезвыми умами, способными (теоретически) к разным методам проникновения в материал. Но нет. Неписаные правила «хорошего тона» (теперь и у нашей критики есть такие) требуют своих ритуалов: процесс извлече­ния смысла из произведения искусства становится главной и драгоцен­ной критической (?) акцией, внутри которой качество самого объекта значения не имеет.
«...зоологическая волна резонирует как онтологический скандал, воплощая абсурдный максимум биографики, соединивший фигурой этимологического гротеска апофеоз и экзекуцию биографического логонарциссизма, в котором не без оснований распознана уплотненная изнанка отвергнутой мифологемы»4.
Кокетливая квазинаучность речи («логонарциссизм»?) to the happy fewдля немногих счастливцев — непременное условие постмодер­нистской критики. Нынче уже не имеет значения — испытывает ли серьезный критик эрудицию читателя или его чувство юмора.

Допуск подобного рода входит в правила игры, где Голый король — главный персонаж. Только король не дурак, да и народ не прост: младенец, возгласивший, что монарх гол, успеха иметь не будет. Зритель (чита­тель) давно заключил с автором негласный договор о равноправии серьезных размышлений и занимательных мистификаций: терминоло­гическое кокетство уравнивается в правах со вполне логическими суж­дениями, коль скоро и те, и другие реализуются в имперсональных унифицированных словесных блоках.

Возникает феномен, который, по тонкому определению моего та­лантливого коллеги Сергея Даниэля, может быть назван «беспредмет­ным искусствознанием».

Тексты словно бы не пишутся, но составляются из формул, где не­пременны и обязательны «актуализация», «артикулированность», «сак­рализация», «автотранскрипция», «отрефлексированность», «арте­факт», «парадигма», «демистификация» etc с непременными ссылками на классиков постмодернизма — Бодрийяра, Лиотара и др. Как гово­рил граф Нулин, «все это к моде очень близко...». Но слишком далеко от того мощного личностного начала, от индивидуального живого от­ношения к искусству, вне которых наша наука вряд ли может быть полноценной. Неужели же вызывает сомнение немудреная мысль о том, что свободное, непредсказуемое искусство, которое у нас полага­ют «постмодернистским», взыскует не унифицированных пассажей, а непременно свободного, стало быть, персонифицированного суждения? Не может ведь игра механического пианино сравниваться с игрой музыканта. Критик, не дистанцированный от катаклизмов новейшей культуры и полностью ей послушный, уже не в состоянии полноценно ощущать ее движение: так не чувствует движения воды пловец, подчинившийся течению. Я уже не говорю о бульварном варианте подобной арт-критики, ко­торый, смешиваясь со светской хроникой, образует своеобразный жанр, который я рискнул в свое время окрестить «тусовочным искус­ствознанием».

Замечу лишь, что, сознательно или бессознательно ощущая сла­бость художественных ценностей, ею защищаемых, отечественная постмодернистская критика решительно игнорирует классику нашего столетия. Так, не вызвала особого интереса блистательная выставка Матисса: никто не увлекся возможностью сопоставить нынешнее ис­кусство с его живописью. Это понятно. Матисс царственно прост и в этом смысле — грозный соперник постмодернистской культуры. Он позволяет подозревать, что многозначительная загадочность вовсе не обязательный атрибут подлинной современности и что без качества, без артистизма искусство, что ни говорите, мертво...
Все же, в отличие от критиков-постмодернистов, я не считаю, что все иное есть неправильное. Оно просто иное. Но любое иное может проявить себя как дурное, если начнет пре­тендовать на категорическую универсальность. Мы словно бы стали забывать, что искусство и искусствознание — это очень серьезно и прежде всего, неотрывно от личностного чувства, от индивидуального дара и индивидуального суждения. Что формали­зованные словесные фиоритуры и «духовное баловство» (Гессе) — ес­тественные ингредиенты постмодернистской художественной акции — еще не гарантия профессионализма. Резкие перемены искусствоведческих методологий уже случались. Однако ни одна из них не была столь безапелляционной, как постмо­дернистская.

Ни Вельфлин, ни Вентури, ни Панофский не отрицали методов своих предшественников и современников. Да и степень сложности их текстов была адекватна предмету исследования и мысли. Боюсь, в постмо­дернистской ситуации дело как раз наоборот. Сезанн куда труднее для восприятия и анализа, нежели наивно-претенциозные инсталляции с участием животных, по поводу которых написан процитированный вы­ше текст. Интерпретация Сезанна доступна редкому таланту, блестя­щему аналитику, отменно владеющему пером. И вместе с тем Сезанн самодостаточен, его глубина интуитивно угадывается и непосвященны­ми, властно притягивая к себе не праздного зрителя. Иное дело — по­стмодернистское произведение. Оно не способно на горделивое молча­ние, оно гибнет без спасительного словесного шума и скорее опасается серьезного аналитика, чем взыскует его. Быть может, именно поэтому сам автор так охотно берет на себя функции интерпретатора или ищет устойчивую свиту, способную поддерживать атмосферу перманентного апофеоза.

И самое досадное то, что именно серьезные перформансы и инстал­ляции (а они есть, конечно) просто не выдерживают груза навьючен­ных на них речений и тонут вместе с ними. Как тут не вспомнить многократно цитированные строки Пастернака про «неслыханную про­стоту»:

Она всего нужнее людям.
Но сложное понятней им.

Тем более, что за сложностью читатель не находит мнения. Ведь сейчас критик — неофит постмодернизма, даже обладая хорошим вку­сом, того и гляди станет толковать Глазунова как любопытное явление с таким-то генезисом и в таком-то контексте. Пошлость и вторичность — категории, выведенные из тезауруса постмодернизма, коль скоро в нем отсутствует оценка.

Древнегреческое «kritike» означает «искусство судить». Стало быть, постмодернистская критика, по определению, перестает быть крити­кой, превращаясь исключительно в инструмент интерпретации или да­же прямого продолжения, своего рода «артикуляцию» (говоря ее собст­венным термином) художественных произведений. Эта критика просто избавилась от бремени выбора.

Но ведь оценка — это не просто диада «хорошо—плохо». Это прежде всего прорыв в еще не устоявшуюся шкалу только приоткры­вающихся ценностей. Это — в лучших своих проявлениях — урок ин­теллектуального мужества, это катализатор сомнений и мнений. Это пример осознанной любви и нелюбви, аргументированных пристра­стий, это движение, без которого нет жизни. Это, наконец, признание разного и несхожего, это право осознанного выбора, в том числе и в постмодернистском мире. Это выступление в защиту непонимаемого и гонимого, высокий пример чего подавали нам Бодлер и Золя. Вещь редкая для постмодернизма, чтобы не сказать — небывалая. Здесь я имею в виду главным образом критику отечественную.

Но есть еще одно важнейшее противоречие. Инструментарий постмодернистского искусствознания едва ли при­ложим к истории искусства. Писать ее заново бессмысленно хотя бы потому, что произведения прошлого существуют в сознании просве­щенного человечества (равно как и в сознании постмодернистов) в плазме классического истолкования, альтернативой которому может быть не метод, но лишь некий гипотетический универсальный гений. И если профессионал, владеющий традиционной методикой, несом­ненно, способен видеть и понимать современный художественный про­цесс (пример тому — Панофский), постмодернистский имперсональный взгляд, боюсь, для этого слишком затуманен сиюминутными мни­мостями и многозначной призрачной рефлексией. И временной контекст оказывается недоступным постмодернистскому искусствозна­нию. Более того: исчезают точки отсчета, изначальное понятие, про­стите за банальность, художественного качества. «Иллюзия прогрес­сивности... питается культурно-критическим ослеплением: люди, под­верженные ему, убеждены, что каждый день начинается новая эпоха, претендуя тем самым на то, что они полностью познали ту традицию, которой принадлежат, и преодолели ее»5. Искусство отлучено от собст­венных вершин как в прошлом, так и в будущем. Уходит, стало быть, и понятие «фоновое искусство»: изобразительная беллетристика урав­нивается в правах со строгим искусством, и пустяковая инсталляция модного проказника рассматривается с той же мерой равнодушной серьезности, как и грозные шедевры вполне постмодернистского, но великого Кифера. (Впрочем, постмодернистская критика считает фо­ном все, что вне сферы ее интересов.)

Раньше мы страдали от профессиональной ограниченности. Крити­ки не знали (а многие и не хотели знать) западный контекст. Ныне же мы просто затоварены контекстом, в котором сам текст едва различим. Даже самое крохотное явление, близкое к постмодернизму, нам надобно «вписать в мировой контекст». И мы уже стали забывать, что Россия (хотим мы того или нет) все же не совсем Европа, что мы — страна евразийская, в своем роде единственная, что драматическая особливость нашей истории и нашей цивилизации едва ли дает право говорить о прямом сближении нашего искусства с искусством запад­ным.
Вот где обязательно надобно помнить о контексте, о нашем «внут­реннем» социальном, историческом и нравственном контексте, очень сложном и драматичном. В нашем искусстве — даже постмодернист­ском — случается боль. Критика почему-то гордится бесстрастием.

Кстати сказать, в России есть свой забавный парафраз постмодер­низма: у нас издревле интерпретируется не столько искусство, сколько поведение художника и его социальная позиция. Тут уж нам нет рав­ных, и оценок куда больше, чем беспристрастного анализа. Ни о ка­ком олимпийстве речи нет. Это тоже своеобразие нашей страны. Но живем-то мы в ней, а не в воображаемой части контекста... И стоит ли так суетиться, дабы вписаться в контекст? Не лучше ли, обозначив его и, разумеется, никак о нем не забывая, заняться всерьез собствен­ной проблематикой?

«Современная история сложна для исследователя не только пото­му, что он слишком много знает, но еще и потому, что его познания слишком хаотичны, разобщены, «атомистичны». Лишь после глубоких и длительных размышлений мы начинаем различать существенное и значительное, понимать, почему все произошло именно таким обра­зом, как произошло, и начинаем писать не газету, а историю»6. То, что происходит нынче, к сожалению, даже не газета — публицистика все же предполагает диалог со зрителем-читателем. Скорее это некие самодостаточные монологи во ставу счастливого союза критики и ху­дожества.

Постмодернистская арт-критика любит апеллировать к герменевти­ке и цитировать Гадамера. Но одно из важнейших его суждений не вспоминает.
«Современный художник не столько творец, сколько открыватель невиданного, более того, он — изобретатель еще никогда не существо­вавшего, которое через него проникает в действительность бытия. Примечательно, однако, что мера, которой он подвластен, похоже, та же самая, с которой подходили к оценке творчества художника с неза­памятных времен. Она была выражена Аристотелем (да и каких толь­ко истин мы не найдем у Аристотеля!): истинное творение — то, в ко­тором нет пустот и нет ничего лишнего, к которому нечего прибавить и от которого нечего убавить. Простая, суровая мера7.

Многое ли из того, чем восхищается наша арт-критика, оценивает­ся с учетом этого, более чем компетентного мнения? А ведь эти слова возвращают нас не только к оценке произведений искусства, но и наших собственных — критических — произведений. Остается только нелегкий вопрос: а существует ли, собственно го­воря, постмодернистская художественная критика? Или это некое но­вое занятие, которое можно судить лишь по законам, «им самим над собою созданным»?
Скорее всего, так. И пусть явление это здравствует и процветает, собирая под свои знамена радетелей занимательных и небесполезных интеллектуальных игр.
Но корректно ли в таком случае претендовать на универсализм, на тираническое всевластие в гигантской вселенной искусства и искусст­вознания? Ведь эта вселенная куда значительнее тех суетных бурь, которых она уже так много видела.

ПРИМЕЧАНИЯ

1.     Malraux A. Le musoc imaqinaire. Paris, 1947.
2.     Groys В. A la recherche du pouvoir artistique perdu. — Les Cahiers du Musee national d’art modem. Paris, 1988. №26. P.90.
3.     Якимович А. «Искусство после катастрофы». Художественная культура советского региона (семантический аспект). — Советское искусствознание’27. М., 1991. С.11.
4.     Декоративное искусство. 1992. №7-8. С.9.
5.     Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. — В кн.: Гадамер Г.-Г. Актуальность пре­красного. М., 1991. С.315.
6.     Collingwood R.G. Speculum Mentis or the Map of Knoledge. Oxford, 1924. P.82.
7.     Гадамер Г.-Г. Онемение картины. — В кн.: Гадамер Г.-Г. Указ. соч. С.187.

Сохранить средний класс и объединить остров
Photo
vladeemeer
Традиционное финальное годовое интервью моим  друзьям из "Вестника Кипра".

Что пожелать моим читателям в Новом году? Все просто: больше читать (помните ответ Бродского в одном из интервью на вопрос "Что делать со Свободой?" - Lyberty is for going to the Library) , верить в себя и не лениться. Тогда вы не пропустите время своего рассвета. А Петух, как символ наступающего года, в этом поможет. С наступающими праздниками, дорогие читатели!

Наше офшорное настоящее: заметки на полях дискуссий по Offshore leaks
Photo
vladeemeer








Налоги всегда ставили людей перед труднейшим выбором:
трудно одновременно кормить своё семью и своё правительство
Неизвестный автор





Новая статья на актуальную тему в Successful Business.


Медийный взрыв (Панамгейт), в центре которого оказалась  панамская компания Mossack Fonseca , не  стал неожиданностью для заинтересованной публики. Международный консорциум расследовательской журналистики (ICIJ) ещё в 2013 году заявил, что  более 80 журналистов из 46 стран, работающих в ведущих мировых СМИ получили доступ к более чем 2,5 млн. документов, содержащих сведения о движении теневого капитала и конечных бенефециарах. История привлекла внимание гигантским объемом информации, оказавшимся в руках   «четвертой власти» и получила название Offshore leaks. Что произошло дальше, почему мы проиграли офшорам, и каковы последствия? Об этом – на следующих страницах.



Устаревшие учебники
Из античных хроник известно, что финикийские купцы, пребывающие в древние Афины,  предварительно разгружали товар на островах Эгейского моря. С последующей беспошлинной его продажей в столице Древней Греции. Древняя офшорная логистика способствовала, используя лексикон наших современников, «агрессивной минимизации налогов» и «консолидации прибыли».
Тысячелетиями позже, на наших глазах, в течение жизни одного поколения финансовая глобализация  кардинально изменила структуру мировой экономики. Инвестбанки, венчурные фонды, финансовые ТНК, виртуальные валютные рынки и трансграничные платежные системы выходят на первые роли в мировой экономике, снижая значение национального государства с его традиционными методами финансового регулирования. Глобальные финансовые потоки (разной степени прозрачности) вот-вот вырвутся на трассу с одним единственным дорожным знаком – «конец всех ограничений».
Офшоры – ячейки сложных финансовых сетей, обеспечивающих движение капитала - играют в этих процессах ключевую роль. Учебники по макроэкономике  пора переписывать. Ещё недавно мы были уверены в том, что финансовыми центрами являются Нью-Йорк, Лондон, Франкфурт, Гонконг или Токио. Сегодня за такие ответы надо ставить двойки. Настоящие деньги находятся в других местах,  показать на карте которые, не подглядывая в Google Maps, может только географ - эрудит. Именно там, в офшорах, концентрируется  наиболее мобильная и ак­тивная  часть мирового финансового капитала.
История вопроса: трансграничный вкус свободы
В рождении офшоров принято обвинять т.н. рыночный фундаментализм ставшей идеологией для политиков и экономистов  в  70-80 годах прошлого столетия. История связана с неоконсервативным дуэтом Рональда Рейгана и упомянутой выше Маргарет Тэтчер.[1] Неоконсервативная англосаксонская идеология перезапустила процесс международной конку­ренции за капитал, ускоренный двумя нефтяными кризисами 1970-х годов и созданием офшорного рынка евровалют.[2] Экспортеры нефти  быстро разбогатели, а импортеры остались с большими дефицитами,  которые надо было финансировать. Эти огромные, по меркам того времени, средства начали осваивать западные коммерческие банки  при молчаливом согласии ведущих стран Европы, США и Японии, игравшей тогда более значимую роль в мировой экономике. Тогда-то появились крупные офшорные рынки и евродоллары, как их финансовый наполнитель. Национальные элиты быстро осознали ужас происходящего и попытались в начале 1980-х через налоговые льготы загнать финансовые потоки обратно в границы государства. Но все попытки напоминали вычерпывание воды решетом. Несмотря на громкую риторику правительств, чередование методов кнута и пряника «песня вычерпывающих людей»[3] была бесславно спета. Офшорный капи­тал получил еще больше пространства для маневра, прорвав плотины национальных границ. Тогда же  наиболее «продвинутые» фирмы начали тестировать схемы кредитования через цепочки фиктивных фирм, создававшие порочные циклы бесконечного самофинансирования и не оставлявшие шансов на возмещение ущерба в случае банкротства материнской компаний. Экономический спад 1982 г. несколько замедлил, но не остановил эти процессы. Вкус свободы для транснациональных банкиров оказался слишком сладким, не оставляя шансов на возвращение блудных капиталов. Дальнейшее развитие событий подтвердило эти опасения.
Как мы проиграли офшорам
В поле зрения обычных граждан  вопросы офшоров попали в 2008 г., когда глобальная финансовая система стала эпицентром мощного потрясения. Саммит «Большой двадцатки» (G20) в 2009 году поместил тему «налоговых оазисов» в центр внимания. Итоговые документы антиофшорного саммита оптимистично манифестировали «скорый конец офшоров и  эры банковской тайны в целом». После саммита  Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) опубликовала черный, серый и белый  списки, где страны сгруппированы в зависимости от соответствия международным нормам налогообложения, борьбы с финансовыми махинациями и раскрытия банковской информации. Панама оказалось в сером списке, а Кипр  - в белом.
В качестве экстренных антикризисных механизмов было создано несколько организаций, призванных исследовать и предотвращать сбои в функционировании глобального финансового рынка.  В том числе, бороться с офшорами. В их числе: Исследовательская группа в рамках G20; Форум финансовой стабильности, действовавший при G-8 (позже преобразованный в Совет финансовой стабильности уже при G20); Базельский комитет банковского надзора, Eurofisc (система против недобросовестных налогоплательщиков) и ряд других советов, форумов, организаций. Сначала была иллюзия быстрых результатов, заговорили даже о «глобальной деофшоризации». В следующем отчете ОЭСР черный список куда-то исчез, а в сером из 38 стран  остались  только Науру и Ниуэ. Финансовые системы остальных стран стали монохромными, облачившись в белые мантии. Экономисты заговорили о перспективах введения глобального налога на капитал, и создания мирового финансового кадастра. Что конечно, является выдающейся утопией современности, но показателен сам факт дискуссий.
В 2009 – 12 гг. в США и ряде стран ЕС было несколько крупных амнистий для офшорных капиталов. Запущена дискуссия о введение налога Тобина (налог на финансовые трансакции), который первой ввела Франция в августе 2012 года. Сегодня можно сказать, что результаты антиофшорной  борьбы оказались более чем скромными, точнее, отрицательными. Масштабы уклонения от налогов все эти годы возрастали пропорционально сегменту теневого капитала в мировой экономике.  Сегодня мировое сообщество проиграло офшорам. Доказательства очевидны. Все мы -  граждане, избиратели и  обычные налогоплательщики -  получаем порции оффшорных сенсаций не от профильных структур финансового надзора, а от инициативного союза журналистов.
Политические проекции
Если для просвещенной публики «Панамагейт» не стал сенсацией, то для обычных граждан обнародованные документы стали зловещим тотемом  деградации  собственных лидеров, усилив без того глобальное отчуждение  абсентеистского большинства от политики. Примеры, которые показывают президенты и премьер-министры собственным гражданам по части «минимизации налогов», комичны и трагичны одновременно.  В этом смысле проекции Offshore leaks на политику очевидны.
Во-первых, в очередной раз оказались дискредитированы этические нормы западной демократии. Раньше офшоры воспринимались как  казначейство  для капиталов из стран второго – третьего мира, откуда выводили деньги авторитарная  коррумпированная элита и бизнес  в условиях высоких политических рисков. Теперь рассекреченные финансовые досье премьер-министра Исландии (страны, традиционно лидирующей в различных хит-парадах демократии) и английских политиков  показали наивность подобных убеждений. Попутно заметим: большинство офшорных островов находятся под юрисдикцией британской короны.
Во-вторых, разоблачения  усилят рост глобального протеста против социального неравенства и экономического неравенства, причиной которого во многом является увеличение виртуальной денежной массы, не связанной с реальным производством. Офшорная тема надолго войдет в лозунги различных форм интернационального антиглобалистского протеста. Нетрудно представить, что будет написано на плакатах демонстрантов, пикетирующих следующие саммиты и сессии Большой семерки, МВФ и Всемирного банка.
Кипрский вопрос в европейском контексте
На этом фоне Кипр продолжает оставаться важным звеном в сложнейших сетях международных финансовых коммуникаций, сохраняя репутацию надежной европейской юрисдикции. При этом не секрет, что большинство крупных иностранных компаний на острове предпочитает «спарринг – офшорные схемы», используя связки кипрских  офисов с классическими офшорами. Но нарушения закона здесь нет. В «Панамском списке» насчитали 6374 кипрские компании, но это также не сенсация. Имеющиеся попытки политизировать эти цифры накануне парламентских выборов вряд ли будут скандальными. Страна подписалась практически под всеми конвенциями по борьбе с уклонениями от уплаты налогов. На интерактивной схеме, подготовленной журналистами ICIJ[4] кипрских расследования пока нет. Не входят кипрские журналисты и в международный расследовательский консорциум. Кипрские юридические фирмы фигурируют только в греческих досье почти десятилетней давности.  В любом случае, для Кипра все (анти)офшорные вопросы находятся в европейском контексте.
По официальной версии Брюсселя, «ЕС придерживается международных стандартов, и на его территории больше нет налогового рая».[5] Но финансовый и валютный союз Европы по-прежнему существует в условиях налогового разнообразия. Создание Европейского Валютного Фонда в форме Европейского Учреждения Финансовой Стабильности (European Financial Stability Facility) пока не решает существующих проблем. Но в любом случае Европе (прежде всего, еврозоне) не уйти от необходимости консолидации налоговой политики с передачей ряда функций на наднациональный уровень. Появляются  антиофшорные инициативы. Еврокомиссия в начале года представила новый законопроект, предлагающий облагать прибыль налогом в той стране, где она была фактически получена. Однако прогнозы здесь не слишком оптимистичные. Если  Брюссель настойчиво попросит европейские олигополии пожертвовать частью прибыли ради «финансового и политического единства Европы», просящие не встретят понимания. Слишком абстрактные причины и мотивации. Финансовые и промышленные элиты не готовы умирать за идею единой Европы на полях сражений международного капитала. Именно поэтому изобличения офшоров имеют очень серьезные последствия. Одномерный взгляд  высвечивает только проблему обогащения ряда нечестных политиков. Есть опасения, что все несколько трагичнее. У людей украли саму идею демократии, сделав ее застиранной ширмой для симбиоза политики и глобального капитала. Уровень доверия к  власти достиг рекордно низких значений. И одно из последствий состоит в том, что сегодня патриотизм заканчивается там, где начинаются налоговые декларации. И это становится серьезной проблемой, требующей решения на всех уровнях, от высоких ассамблей до муниципальных коммун.

Ян Вернер Мюллер о "Мастере и Маргарите"
Photo
vladeemeer


Вчера исполнилось 125 лет со дня Рождения Михаила Булгакова.
Его творчество и самый знаменитый роман находят отражение и в современной европейской политологии.

Нидерландский политолог, профессор Принстона Ян Вернер Мюллер  в своем исследовательском бестселлере Сontesting Democracy (в русском переводе «Споры о демократии») пишет:

Сталинизм в неко­торых аспектах остается более загадочным режимом, чем нацизм. Большой террор и чистки середины 1930-х гг. про­демонстрировали столь высокую степень иррационально­сти, что сам собой возникал вопрос: не дьявол ли прибыл в Москву, чтобы перевернуть все вверх дном — как в знаме­нитом романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»?

В нацизме имелась отвратительная прогнозируемость в том, что касалось массовых убийств (и, следовательно, по мне­нию некоторых наблюдателей, в нем была некая извращен­ная «рациональность»). Мишенью служили вполне конкрет­ные группы, но других групп это не касалось. Иначе говоря, нацисты были безумны, но в их безумии имел место метод. Сталинизм же, судя по всему, был и безумен, и никакому методу не следовал…

Очевидное, но маловероятное. Есть ли у Британии выход из ЕС?
Photo
vladeemeer






Новая статья по просьбе старых друзей из Successful Busines.

Британия с Европой, но мы - не они.
Нам интересна ассоциация, а не поглощение.
                                                                               Уинстон Черчилль (1946 г.)


Недавно Лондон в результате сложной дипломатической игры добился для себя «особого статуса» в ЕС. Предполагается «эрозия наднациональности» в пользу Британии, которая укрепит свой суверенитет в финансовой, социальной политике  и экономическом управлении. Но интрига сохраняется. Впереди летний референдум о выходе из ЕС, результаты которого могут изменить многое. Каковы реальные шансы на то, что Британия отправится в одиночное плавание? Насколько убедительны аргументы противников и сторонников? Какие последствия будет иметь для Кипра разорванный марьяж Лондона и Брюсселя? Вникаем в тонкости этих вопросов, находим неочевидные аргументы и делаем собственные прогнозы.

Неохотный партнер Европы

С момента своего вступления в 1973 году в Европейское экономическое сообщество (институциональный прототип ЕС)  Великобритания чувствовала себя на европейской стуле не совсем комфортно. Не прошло и два года, как в стране был проведен референдум о целесообразности вступления. В 1975 году 67,2% подданных Её Величества проголосовали за членство Великобритании в ЕЭС. Противники оказались в меньшинстве, но рассчитывают отыграться через 41 год. Британия  всегда была  наиболее скептически настроенным членом ЕС. А опросы общественного мнения постоянно фиксировали  характеристику Королевства  как «неохотного партнёра Европы».

Brexit: Pro et Contra

Аргументы противников выхода более чем разумны.
Во-первых, ЕС является крупнейшим торговым партнером Великобритании. Выход из союза обнулит все существующие договоры о взаимной торговле. На британские товары тяжелым грузом лягут налоги, акцизы и прочие неприятности несвободной торговли.  На заключение новых сепаратных  соглашений с каждой из 27 стран ЕС (по примеру Швейцарии или Канады) понадобятся годы.
Во-вторых, высока вероятность существенного сокращения рабочих мест. Международные корпорации, в том числе, финансового сектора, в котором работают более 2 млн. британцев, переведут производства в другие страны Евросоюза.
В-третьих, ограничение миграции, как основной аргумент сторонников «развода» с ЕС уязвим с экономической точки зрения. Трудовая миграция из Евросоюза укрепила британскую экономику. Более того, ее рост во многом связан именно с сохраняющимися темпами  миграции. Британское Бюро бюджетной ответственности (независимый орган надзора) заявляет, что  национальная экономика критически зависит от труда мигрантов, а их налоги составляют значимую часть государственного бюджета. Институт ICSA и The Financial Times в совместном опросе зафиксировали, что  70% британских предпринимателей уверены: разрыв с ЕС нанесет ущерб их бизнесу. Его степень может варьироваться от «некоторой» до «значительной», что не так важно. Главное – бизнес высказался вполне определенно. Кроме этого приводится множество доводов, основанных на рациональном мышлении и строгих экономических выкладках.

Доводы поклонников «свободного плавания» Британии в океане глобальной экономики и политики скорее метафизические. В риторике консерваторов упоминается необходимость сохранения истинной «британскости» (Britishness) под давлением глобализации и мигрантов. Недовольство вызывает и брюссельская бюрократия. Покидая ЕС британская экономика якобы освободится от чрезмерной регуляции. Что, по мнению сторонников Brexit, позволит эффективнее использовать потенциал «мягкой силы», репутацию лучшего мирового финансового центра и Содружества наций.[1] По некоторым данным, регулирование ЕС обходится стране в 5% ВВП в год. Один из немногих рациональных доводов, тем не менее,  нуждающихся в макроэкономической верификации.  И наконец, ставка делается на экономическую и имиджевую экспансию, расширяющую пространство «Англосферы» (Anglosphere) и развязывающее руки для выстраивания собственных отношений с растущими гигантами Азии, прежде всего, с Китаем. Теперь рассмотрим аргументы, которые не столь очевидны и часто ускользают от внимания публики.

Разбитое сердце премьера

Членство в ЕС было ключевым компонентом дипломатии и внешней политики Великобритании с 1973 года. «Паспорт ЕС» расширяет международное влияние Лондона, способствуя достижению целей в области внешней политики и национальной безопасности. Изменение статуса приведет к  раскалибровке ее политики и дипломатии, изменит  отношения со всеми соседями. По разным оценкам в случае победы «антиевропейцев» процедура выхода может занять до 10 лет, отняв у страны драгоценное политическое время и ресурсы в неспокойные времена.  Похоже,  что сторонники выхода (прежде всего, консервативный  фланг парламента под руководством Криса Грейлина, Партия независимости во главе с харизматичным Найджелом Фаражем, и ряд членов кабинета министров) неадекватно оценивают мировую политическую динамику. В последнее время происходит геополитическая перегруппировка мира, меняется статус  традиционных центров силы, на Востоке «восходят» новые державы, целые регионы  охвачены войнами и терроризмом. Все это -  на фоне кризисных волн в мировой экономике, начала и амплитуды которых определять все труднее. Добавление ингредиента под названием Brexit в эту гремучую смесь не только ослабит Европу перед опасностями новых вызовов, но и  создаст угрозы для самой Великобритании.
Сторонники «одиночного плавания», видимо, забыли и про Шотландский прецедент. Перед референдумом о независимости Шотландии в сентябре 2014 года Дэвид Кэмерон говорил: «Если Шотландия уйдет… конец Соединенного Королевства разобьет мое сердце». В риторике растерявшегося тогда премьера  были ссылки и на «необходимость сохранения целостности перед лицом мировой нестабильности». Если в результате референдума все же победят сторонники выхода из ЕС, но при этом  шотландцы будут «против», гарантирован всплеск сепаратизма и очередной референдум уже  по вопросу «развода» Лондона и Эдинбурга. Шотландцы с традиционной прохладой относятся к лондонским инициативам «развода» с ЕС, т.к. участие в союзе значительно повлияло на их экономическое благополучие. Они намерены остаться в ЕС  в любом случае, даже если отделятся от Королевства. В сложившейся ситуации шотландская национальная партия (главный драйвер сепаратизма) свои шансы не упустит, и тогда сердце британского премьера, действительно, окажется в большой опасности.

Внутренняя геополитика и кипрские проекции

Геополитические производные внутри Европы от расставания Лондона и Брюсселя очевидно проецируются  как минимум на две страны - Кипр и Ирландию.
Для Великобритании вне ЕС кипрский конфликт станет внешним, что объективно снижает заинтересованность в объединении острова. Договор 1959 года по-прежнему сохраняет свою легитимность. Несмотря на правовую анахроничность, Лондон все ещё остается силой, гарантирующей независимость Кипра (Guarantor Power). Бывшая метрополия и колония окажутся по разные стороны европейского интеграционного поля. Хотя не исключен и один потенциальный плюс: в этом случае вопрос о «кипрских»  Заморских территория Великобритании (военно-морские базы Декелия и Акротири) может быть пересмотрен. Впрочем, и тогда головоломка для  специалистов по международному праву гарантирована. Экономические последствия будут менее болезненные, Кипр в силу размеров экономики не входит в первую десятку импортно-экспортных  контрагентов.
В случае с Ирландией не только сокращаются традиционные экономические связи (Великобритания важнейший торговый партнер), но и снижаются шансы на  компромисс в Северной Ирландии. Для Дублина европейский статус Великобритании всегда был важной частью механизма стабилизации конфликта и гарантией политического урегулирования.

Где моя пенсия, Ваше Величество?

Одной из актуальных проблем в свете предстоящего референдума может стать доступность пенсий для подданных Её Величества за пределами Королевства. Пенсионеры в Британии - довольно значимая социальная группа, способная делегировать собственные интересы на верхние этажи политической власти. Недавно в Палате Лордов состоялась эмоциональная дискуссия на данную тему. «Что будет с пенсиями 400 000 наших пенсионеров, проживающих в странах ЕС, если Британия покинет его?», - спрашивали друг друга лорды, многие из которых сами находятся в пенсионном возрасте. Вопрос далеко не праздный и для Кипра, где по последним данным проживают порядка 18000 пенсионеров с британскими паспортами. Плюс британские киприоты и люди с двойным гражданством. На британо-кипрских интернет форумах наблюдается серьезная нервозность. Некоторые юристы говорят о возможном частичном или даже полном замораживании пенсий. Ключевым является вопрос о том, останется ли страна в Европейской экономической зоне – параллельном интеграционном клубе для стран, куда вместе со странами ЕС,  входят европейские страны вне Союза, но находящихся внутри Европейского общего рынка.[2] Если Лондон настроен на решительный разрыв, с каждой из стран ЕС придется перезаключать соглашения об избежании двойного налогообложения, регулирующих, в том числе,  налоги на пенсии и иные социальные выплаты. Между Великобританией и Кипром такое соглашение было заключено ещё в 1957 году, затем в 2004, после вступления Кипра в ЕС, естественно,  заморожено. Государственный министр пенсий Великобритании (Minister of State for Pensions) баронесса Рос Алтман пока не может дать определенного ответа на  запросы пенсионеров. Степень юридической неизвестности слишком высока. Кроме того, пенсионные системы Британии, как и в других странах ЕС довольно сложны и содержат множество режимов и правил для госслужащих, работников частного сектора и граждан, не работающих по найму.  В случае отрицательных результатов референдума (Британия остается) баронесса вздохнет с большим облегчением.

Ортопедическое  кресло в совете директоров

Дэвид Кэмерон утверждает, что не хочет выхода страны из состава ЕС. Однако в ходе переговоров с Брюсселем  лидер консерваторов в случае их неудачи оставил право  выступить на стороне евроскептиков. Теперь «особый статус» достигнут, и  время, оставшееся до британского плебисцита, позволяет  читателям сделать собственные предположения. В качестве автора я тоже воспользуюсь этим правом. Референдум в конце июня оставит Великобританию в ЕС с процентным соотношением голосов 60 к 40. Лондон добьется своего, сочетая тактику лавирования и нажима, и сохранит место в «совете директоров ЕС»  за круглым столом на 28 персон.  Только вот кресло для него будет не совсем обычным.

Недавно в моем почтовом ящике нашелся рекламный проспект  фирмы, производящей элитные ортопедические кресла для руководителей:

«Наше кресло спроектировано только для Вас и работает на Вас, пока Вы работаете! Оно повышает мотивацию и работоспособность, избавляет от усталости и неприятных  ощущений. Но главное, оно превращает вред от долгого сидения (прим. автора: в нашем случае с 1973 года) в пользу для здоровья». Право, лучшую формулировку  для  особого статуса Лондона в ЕС трудно придумать.

Picture (c) CRISTINA SAMPAIO









[1] Подробнее на тему связи Brexit и перспектив Содружества наций см. Успешный бизнес №20 С.38
[2] Экономическая зона включает в себя все страны ЕС, а также  Исландию, Лихтенштейн и Норвегию.

Музей в Лимассоле
Photo
vladeemeer

Кипрский музей средневековья в Лимассольском замке


  • Воскресенье, 15 Ноябрь 2015

Кипрский музей средневековья в Лимассольском замке

В центре Старого города прячется свидетельница долгой истории Кипра. Маленькая и приземистая, но тем не менее настоящая боевая крепость.

НЕМНОГО ИСТОРИИ
Крепость, скорее всего, существовала на этом месте уже в 10-11 веке. Хотя, первое упоминание о ней относится к 13 веку. В конце 14 века и крепость, и город сильно пострадали от нападения генуэзцев. Но на протяжении 15 века замок вновь отстраивают и вновь разрушают. Так что, то здание, которое мы видим сегодня, относится к концу 16 века и построено турками, захватившими остров в то время. С 19 до середины 20 века замок использовался как тюрьма.
И так как крепость постоянно восстанавливалась на руинах предшествующих построек, то сегодня в ней можно видеть и остатки византийской базилики и части средневекового бастиона.

ИТАК ИДЕМ...
Войдем в замок через выступающую сторожевую башню — она защищала вход. Обратите внимание на толщину стен, они около двух метров и рассчитаны на артиллерийский огонь. Слева от входа увидим пушечные ядра, а справа сами пушки. Мы оказываемся в небольшом центральном помещении, из которого у нас три пути: вверх на крышу, вправо вниз в зал с крестообразным сводом и налево.
Поднимемся по лестнице до самого верха и начнем нашу экскурсию отсюда.
1. Обратите внимание ребенка на бойницы — они устроены как воронки: широкие со стороны защитника и узкие со стороны неприятеля, чтобы стрела, ядро или пуля имели меньше шансов проскочить внутрь. Высота крепостных зубцов примерно соответствовала росту мужчины 16 века — около 170 см.
Теперь давайте спускаться к экспозиции.
2. На втором этаже выставлены две копии доспехов 16 века. Обратите внимание на «грудь колесом». Так как доспех был призван защитить владельца, то плоских поверхностей старались избегать, чтобы меч противника легко соскальзывал, и не причинив вреда.
В этом зале справа и слева расположены небольшие камеры, в каждой тематическая экспозиция.
3. В первом справа увидим огнестрельное оружие. Обратите внимание ребенка на двуствольные пистолеты. Дула могли располагаться и друг над другом, и рядом. Пистолеты с двумя курками — для каждого дула свой. Такое небольшое по размеру оружие в 17-18 веках носили с собой путешественники.
4. Во второй камере справа задайте ребенку вопрос о странной форме «ножниц» в витрине. Этот инструмент использовался, чтобы снимать нагар со свечи.
5.В экспозиции музея можно увидеть много кипрской керамики средневекового периода: вы без труда узнаете ее по пятнам зеленой и желтой поливы и простому графическому рисунку. В отличие от античной керамики мы не увидим здесь сложных и разнообразных форм, в основном это тарелки и кубки.
6. В четвертой камере слева обратите внимание на большие каменные «печати» покрытые простыми узорами. Это штампы для хлеба! Обычно в замке хлеб выпекался раз в неделю в большой печи. И те горожане, которые не имели возможность печь хлеб у себя дома, могли сделать это на кухне в крепости. И для того чтобы не перепутать, на каждую буханку ставилось определенное клеймо.
7. Спустимся на этаж ниже и окажемся в окружении могильных плит 14-16 веков. Более древние изображения выгравированы — как бы «процарапаны» на плитах, поздние надгробия делали в технике рельефа. Часто для изготовления могильных плит использовались колонны античных храмов. Найдите вместе с ребенком хорошо сохранившуюся плиту 16 века с рельефным изображением священника и более раннее изображение неизвестного рыцаря, его руки сложены в молитвенном жесте и покрыты кольчужными рукавицами.

8. Крутая лестница ведет в нижнее, довольно мрачное, помещение, в котором помещалась тюрьма. Предложите детям поискать изображение двух собачек (они на остатках надгробия неизвестного рыцаря под лестницей) или изображение солнца (оно на рельефе в правой части помещения).
Через узкий коридорчик можно пройти в большую залу с крестообразными потолками. Вероятнее всего, это была дворцовая кухня и столовая для гарнизона. Сейчас здесь можно увидеть слепки резного портала католического храма святой Софии в Никосии (ныне это мечеть в оккупированной части города), захоронение раннего средневековья и керамику франкских времен. Выйдем из зала, поднявшись по лестнице, и окажемся там откуда мы и начали свое путешествие.

Музей находится на площади в Старом городе, напротив старого порта.
Часы работы: пн - пт с 8 до 17, в субботу с 9 до 17, в воскресенье с 10 до 13.

(С) Вестник Кипра.


?

Log in

No account? Create an account